Вячеслав Тюрин: “ИСПОВЕДЬ “ОТЧАЯННОГО”. ЧАСТЬ 2

Голос Вестника

(Продолжение. Читать начало. )

«ПАЗИК» домчал нас до распределительного пункта – многоэтажки, продырявленной несколькими снарядами миномётов и арты противника. Колорит — самый военный. На первом этаже велась запись в отряды, к прославленным командирам – «Прапору», «Моторолле», «Стрелку» и прочим опытным дядькам, переживавшим за каждого новичка. Ожидающие отправки расположились на первом этаже. Мне досталось место между горловским охотником с позывным «Мальборо» (из-за ковбойской шляпы и ружья, схожего с «винчестером») и добровольцем с позывным «Оса» ( ныне – в Луганске), с которым я ранее делил дежурства в карауле на горсовете. «Оса» – мрачноватый и добродушный парень, готовый поделиться последним и подставить плечо в трудную минуту. «Мальборо» – ходячая энциклопедия народной медицины и повадок дикого зверя. Между нами формируется коалиция, увлечённая сельским хозяйством: мы с жаром берёмся обсуждать пользу садоводства и охоты. Позже к нам прибивается ещё один боец – «Поляк», вносящий в беседу нотку истории. Процесс беседы сопровождается курением и пополнением запасов глюкозы, благодаря леденцам,  раздобытым всё тем же запасливым «Поляком». В этом парне чувствуется жилка армейского «каптёра». «Достану всё и отовсюду, » – говорят его улыбающиеся глаза. И не мудрено: парень прошёл суровую школу детдома и улицы.

Весь наш поток оглядывает наш «нянь» с позывным «Чечен». Он и вправду похож на горца: смуглое лицо, крупные плечи и руки, спокойный, но срывающийся на крик, тон.

– Ну что, сынки? – он оглядывает нас со вниманием. – Из «горячих точек» – есть кто?

Перед Чеченом вырастает мужчина интеллигентной внешности в очках.

– Я…

– Где был? – Чечен пытается взять на «испуг», придавая своему голосу нотки львиного рыка.

– Афган… – спокойно отвечает мужчина.

– Ливия, Сирия, Чечня… – Чечен пожимает руку мужчине и кивает на нас — Присматривай за ребятами, если я отлучусь…

Затем Чечен показывает нам,  где можно взять сигареты и спрей от комаров, чтобы сии насекомые не донимали нас ночью. На распредпункте мы должны переночевать.

«Поляк» и «Гога» (тоже горловский, проходчик из 5-ой шахты) возвращаются от забравшего их Чечена гружённые коробками с провиантом. Коробки становятся в углу. «Поляк» начинает «харчевание» личного состава. В одни руки достаётся вполне пристойный рацион — банка тушёнки и маленькая буханка хлеба-кирпичик. Я занимаю место с ним рядом, вскрываю банку складным ножом и, отрезав горбушку, использую её в виде ложки. Съев горбушку, мастерю палочки для еды из обломков веток, найденных под ногами.

– Ты что — китаец что ли? – «Поляк» распечатывает пачку сигарет без фильтра.

Я киваю.

– Полукровка…

– То-то я и гляжу, глазки — узенькие… Плюс — спокойный как буддист. Позывной как у тебя?

– «Самурай» – отвечаю, ковыряясь в банке палочками.

– Я так и думал! – улыбается «Поляк». – А здесь — как?

– Никак… Я родился тут… – банка опустела. Я вытер рот, спрятал остаток хлеба и взял у Поляка овальную сигарету. К нам подходит тот самый «афганец».

– В караул сможете заступить? – спрашивает он. Я киваю.

– Тогда у смотрового окошка — ты и Гога, – сообщает мне «афганец». – Сигаретами  обеспечу. Там в углу,  он машет рукой себе за спину,  — термос с чаем. Идите глотните…

Сладкий зелёный чай — напиток богов для полусырого подвала. Получив от «афганца» курево, мы с Гогой, опрыскав себя спреем, занимаем пост у окошка. Через три часа нас сменят Поляк и Мальборо…

Три часа проходят в атмосфере тишины, нарушаемой залпами неподалёку от здания, в котором мы находимся. Мы уходим в угол на матрацы. Засыпаем, несмотря на звуки войны, мгновенно… Утром мы уже будем на фронте.

Утром нас забирает военный грузовик – «УРАЛ». В нём мы получаем оружие: автоматы, ручные пулемёты, кое-кому достаются карабины Симонова.  Хватает  не на всех, к сожалению…

– Нужно на правый борт одного человека… – «Афганец» смотрит по сторонам.  — Левша есть в группе?

Я поднимаю руку. Афганец сажает меня на правый борт. Я кладу левую руку на предохранитель автомата. Мы трогаемся… И снова всю дорогу  анекдоты, шутки-прибаутки… И стон бойца с позывным «Сосна»: парень испытывает позывы к освобождению мочевого пузыря. Но терпит.

Общий хохот заглушает даже стоны Сосны, когда мы «десантируемся» в лесополосе на Ямполе. Вокруг нас — сосны.

– Сосна, а ты считай к родственникам на блины приехал! – поддевает Сосну Гога.

Ба-бах! Шутки  иссякли. Группа рассредоточилась на местности,  приняв горизонтальное положение. Из глубины лесополосы несут «двухсотого».

– Повар… – замечает Мальборо, глядя на белый фартук. – Вот и всё, мальчики… Обеда  не будет…

– Будет, – отрезаю я и обращаюсь к одному из заместителей «Прапора» (нашего командира) с просьбой занять место погибшего повара. Возражений  нет. Мы с бойцом,  выделенным мне в помощь,  движемся к месту кухни…

Мы только и успеваем её принять… Обстрел застигает нас врасплох, почти никаких сооружений, кроме небольшой ямки, возле кухни  нет. Отсутствие укрепительных сооружений и укрытий вскоре отражается на нашей боеспособности курьёзным случаем с последующими травмами: некоторых бойцов просто «прибивает» сваленными подстреленными деревьями… Вот и кончились шутки… И кончились весьма невесело. В результате – перелом ноги, сильные ушибы спины и головы и… транспортировка в поликлинику в Николаевке. Отвоевались… “Кина  не будет. Электричество кончилось…”

В Николаевке прихожу в себя после наркоза. Оглядываю палату, в которой оказался. Первым делом  изъявляю желание утолить жажду и выкурить сигарету. Первое желание удовлетворяется посредством нахождения у кровати бутылки с водой. Второе  под запретом: слишком слаб. Первая же затяжка может «деклассировать». Нервный тик от неудовлетворения желания проходит после расчёсывания двухдневной щетины на лице… Поворчав, подобно старому коту,  погружаюсь в сон.

Будит медсестра. Время приёма пищи. Ужин. С удовольствием съедаю тарелку каши с икрой из свеклы и выпиваю чашку чая. Возле подушки  нахожу пакет со сладостями (сладкие бублики-сушки и конфеты). Говорят, что принёс «Мотор». Верю: Моторолла — щедрый человек, который отдаст всё, даже для «соседних». Вспоров пакет ногтем, предлагаю содержимое соседям по палате. Их — трое: один — горловский ополченец, бывший охранник супермаркета «Аверс», раненный в плечо и паховую область, второй — тоже ополченец, из Макеевки. Третий — обычный мирный житель, парень, попавший «под раздачу» осколков украинских снарядов. Горловский ополченец достаёт из вещмешка тушёнку, которую выкладывает в миску. Миска идёт по рукам. В палате  нет «своего». Всё – «общее». Чуть позже ещё один горловский боец с позывным «Шкаф» из соседней палаты( крупного сложения) делится с нами сигаретами. Я чувствую себя птицей высокого полёта, когда горловские ребята через медсестру достают мне костыли. Ты неси меня, нога, хоть здорова лишь одна… Моей радости нет предела, когда в моих руках появляются журналы и газеты. Давно не видел печатного слова… И все беды и лишения  вроде забыты, кроме одного чувства тревоги за ребят, которые сейчас  на передовой.

Спустя два дня многих из нас эвакуируют в Донецкий госпиталь (клиника имени Калинина). В Николаевке остаются только «лежачие». Судьба будет благосклонна к нам: мы так и не узнаем, с какой жестокостью были зарезаны эти пациенты пьяными укро-нацистами вместе с оставшимся персоналом клиники. Мы же в это время окажемся в больнице,  оборудованной по последнему веянию науки и техники…

За всё время лечения меня навестят лишь единомышленники — секретарь Калининского райкома КПУ Владимир Ракунов, секретарь ячейки Тамара Александровна и пожилой коммунист из Никитовского района Горловки. Они будут ехать под обстрелами, чтобы навестить товарища. Чуть позже  зайдёт и Саня Васьковский. Зайдут горловские ребята, с которыми стояли на горсовете. Позже, выздоровев, они уедут в Луганск. И всех нас разбросает нелёгкая… Я же буду лежать и мечтать вернуться в строй в качестве хотя бы повара… От скуки и безделья я начну писать стихи, что делал ещё до войны. Стихи про войну и про смысл жизни…

Знаешь, мама, я -сепаратист.

Я не стал героем сотни неба…

Знаешь мама , я -сепаратист,

Так как знаю вкус ржаного хлеба.

Знаешь мама, я -сепаратист,

Так как русской речью Бога славлю…

Знаешь мама, я -сепаратист,

Потому что в горе не оставлю

Всех, кто словом “Родина “зовет

Землю, что Донбасскою зовется.

Потому что руку мне пожмет

Русский, тот, что братом мне зовется…

Знаешь, мама, я – сепаратист…

Как бы это страшно не звучало,

Террористами нас звал фашист…

Это мы уже терпеть устали…

Знаешь, мама, я – сепаратист,

Но от этого на сердце радость.

Знаешь, мама, я -сепаратист!

И таким, наверное, останусь…

Там же  продолжится шахматная «эпопея» – среди донецких ополченцев и российских казаков найдутся ценители этой игры… Но мне по-прежнему будет не хватать ДВИЖЕНИЯ. Движения вперёд. Движения в Горловке. И я буду считать дни в календаре, чтобы освободиться от костылей и повязки…

Это случится уже в Ростове, куда нас отправят долечиваться. Но вот что странно — отправят всех, кроме бойцов «Востока», среди которых тоже будут пострадавшие… Но не мне в ту пору было быть копающимся в подобных вопросах «сыщиком». Такие качества я приобрету гораздо позже, во время «возвращения в строй» в ином качестве. До этого мне предстоит пережить период стеснения и «забитости» из-за боязни обращаться за помощью к людям в Ростове, предстоит пережить реакцию из разряда «а вас туда  никто не посылал»… И сбежать. Сбежать в гудящую от обстрелов Горловку в самом начале сентября 2014 года, чтобы окончательно понять, чем окажутся для нас «договорённости»,  подписанные перед самым входом в Мариуполь, во время которого ВСУ будут готовы сдать его ополчению в 48 часов…

Но это уже будет другая история… А пока мне суждено ехать в автобусе «Ростов — Донецк», чтобы,  приехав на автовокзал «Южный»,  переночевать в «дежурке» вокзала и в 9 часов утра отправиться в Горловку… В ту самую, по  которой я так скучал. И в ту самую, которую я буду вынужден позже покинуть, чтобы научиться отделять зёрна от плевел в поисках истины…

12.05.2018

Читать продолжение

(Всего просмотров: 1, за день: 1)

Добавить комментарий